— Ир, ты только не начинай, — сказал Вадим, когда за спиной его сестры в прихожую вошли ещё двое.
Ирина ещё ничего не сказала. Она стояла с четырьмя льняными салфетками в руках и смотрела, как незнакомый молодой мужчина пытается снять ботинок о край второго ботинка.
Света, младшая сестра Вадима, уже стягивала с плеча большую сумку. Мать Вадима, Антонина Павловна, протиснулась следом и протянула сыну свою шерстяную кофту: повесь, а то помнётся.
— Это Оксана, кума моя. А Коля — её зять, на машине привёз. Они в областную больницу ездили, машину у родни оставили до завтра. До электрички четыре часа. Не на улице же сидеть.
Оксана распустила леопардовый шарф и улыбнулась Ирине так, будто они уже встречались, просто хозяйка забыла где. Коля наконец справился с ботинками. Обоих Ирина видела впервые.
— Здравствуйте. Проходите, — сказала она и повернулась к мужу. — Вадим, нужны ещё два места.
Муж кивнул, но мать как раз спросила, не жмёт ли ему новая синяя рубашка в вороте. Пока он поворачивал голову вправо и влево, Ирина сама принесла из кухни табуретки.
Они собирались вчетвером отметить его назначение заместителем начальника службы логистики. Накануне Вадим предложил ресторан, но Ирина обрадовалась возможности посидеть дома: без музыки над ухом, без чужих официантов, со своей уткой.
В сорок четыре года Ирина, ведущий экономист комбината, умела считать не только деньги. На этот вечер она отвела целую субботу. С половины девятого до половины третьего — рынок, пять закусок, пирог, скатерть, птица. Шесть часов, не считая вчерашней буженины.
Двенадцать антоновских яблок она выбирала по одному. Часть пошла внутрь утки, остальные — вокруг. Бруснику протёрла через сито, чтобы Вадим не выбирал кожицу из соуса (была у него такая привычка).
На столе стоял дулёвский фарфор, который обычно берегли неизвестно для кого. Сегодня Ирина достала весь сервиз, но накрыла на четверых. Теперь пришлось сдвигать приборы, убирать вазу и раскладывать ещё две салфетки, уже бумажные.
— Вот и хорошо, веселее будет, — сказал муж, появившись в дверях гостиной без табуретки. — По-семейному.
Ирина положила последние салфетки.
Семья прибавилась без спроса.
Коля сел с торца стола, где Ирина приготовила место мужу. Света указала брату на свободный стул рядом с матерью, и Вадим послушно пересел. Оксана устроилась на диване, положив сумку между собой и подлокотником.
— А что отмечаем-то? — спросила она, оглядывая стол.
— Вадима повысили, — ответила Ирина. — Теперь заместитель начальника службы логистики.
— О, так это серьёзно! — Оксана повернулась к нему. — Поздравляю. А Света сказала: поехали к брату, там всё равно готовят.
Ирина поставила перед гостьей тарелку. Вадим потянулся за бутылкой минеральной воды и слишком долго отвинчивал крышку.
— Ну я же не знала, что у вас прямо приём, — сказала Света. — Мы с мамой их на остановке встретили. Оксана мне практически родня. Что теперь, заявку подавать?
— Позвонить, — ответила Ирина.
— Пока позвонишь, пока объяснишь… Мы уже рядом были.
Антонина Павловна положила на колени тканевую салфетку и приступила к салату с кальмарами. На пенсию свекровь вышла из отдела кадров, но некоторые её движения, казалось Ирине, продолжали требовать личного дела и подписи внизу страницы.
Кальмар проверку не прошёл. Майонез тоже. Срок передержки был установлен без секундомера: ровно три минуты. Обстоятельства, смягчающие ответственность хозяйки, Антонина Павловна пока не рассматривала (опыт проверок никуда не делся).
— Вадиму теперь печень беречь надо. Должность нервная. А у тебя всё тяжёлое, Ирочка.
— Мам, ну она торопилась, — сказал Вадим. — Давайте лучше выпьем за хорошее.
Ирина посмотрела на него. Впервые за день ей захотелось не сесть, а выйти из комнаты.
Торопилась. С половины девятого.
— Здесь огурцы без заправки, — сказала она свекрови, подвигая блюдо. — И вода. Вам газированную или обычную?
— Я же не для себя говорю.
— Обычную, значит.
Под столом Вадим сжал Ирине колено. Раньше этот жест означал: я рядом. Сейчас — не надо. Она убрала его руку, будто ей было неудобно сидеть.
Оксана принялась рассказывать, как у них делают майонез на домашних желтках. Ирина слушала вполуха. Коля включил на телефоне короткий ролик, и сквозь разговор прорезался чужой смех.
— Пожалуйста, убавьте звук, — попросила Ирина.
Молодой человек послушно нажал кнопку. Без возражений, без обиды. От этой простой реакции Ирине стало ещё досаднее: оказывается, можно было просто попросить — и человек понимал.
Вадим поднял бокал. Поблагодарил мать, сказал, что новая работа непростая, но он постарается оправдать доверие. Ирина ждала ещё одного слова и сердилась на себя за то, что ждёт.
Последние два года они вместе сидели над его отчётами по оптимизации маршрутов. Вадим приносил данные, Ирина сводила расчёты, находила пропущенные расходы, переписывала выводы понятным языком. Иногда до часу ночи, перед её собственным рабочим днём.
— И жену поблагодари, — вставила Света. — Вон сколько наготовила.
— Иру — само собой, — улыбнулся Вадим и коснулся её плеча.
Ирина улыбнулась в ответ. Она всё ещё хотела, чтобы вечер получился. Даже теперь. Попросила мужа передать хлеб, предложила Оксане баклажанные рулетики и заметила, что в салатнице с мимозой осталась только полоска желтка на стенке.
— У вас вкусно, — сказал Коля, откладывая телефон. — А горячее будет?
Будет, если успеет дойти.
Утка стояла в выключенной духовке под фольгой. Ирина сходила на кухню проверить блюдо, сняла край серебристого листа. Пахло яблоками и запечённой кожицей. Так, как и должно было пахнуть этим вечером.
Она задержалась у плиты. За дверью Вадим смеялся над чем-то, рассказанным сестрой. Ирина попробовала представить, что вернётся, сядет рядом с ним и больше никуда не встанет до чая.
Из гостиной донёсся сухой пластиковый треск.
Света вынимала из сумки лотки с синими крышками. Три одинаковых контейнера поставила рядком на льняную скатерть, ещё один, широкий, оставила на коленях. Полиэтиленовый пакет зацепился за мережку, и золовка дёрнула его, не глядя.
— Я пока отложу немножко, — пояснила Света. — Нам с мамой на завтра, Оксанке детям передать. Потом забудем, начнём прощаться. Вадик, дай буженину.
Муж поднял тарелку с нарезкой. Ирина перехватила его руку за запястье, и Вадим повернулся к ней с искренним недоумением.
— Поставь, пожалуйста.
— Ир, ты чего?
— Света, мы ещё ужинаем. Еду пока никто не собирает.
Сестра мужа осталась с открытым контейнером в руке. На дне упаковки болталась бумажная этикетка: семьсот пятьдесят миллилитров. Ирина почему-то прочитала её до конца (цифры цеплялись сами собой).
— Да тут на неделю всего! Мы же не чужие. Маме завтра готовить не придётся, тебе легче.
— Мне от этого легче не станет. Закрой, пожалуйста.
Антонина Павловна положила вилку. Вадим опустил тарелку обратно на стол и наклонился к жене: «Ну пусть возьмёт. Не позорь меня из-за куска мяса».
Вот теперь стало тесно.
Не от табуреток и не от Оксаниной сумки на диване. Ирине вдруг оказалось некуда поставить собственные локти, хотя место за столом у неё осталось прежнее.
Дело было не в утке. А задело её вовсе не то, что кому-то достанется больше буженины. Ирина сама не раз заворачивала свекрови еду с собой. Обычно спрашивала, что положить, и искала крышку, которая не протекает.
Сегодня её уже не спрашивали. А мужу было стыдно не за это. За её отказ.
— Я сейчас принесу горячее, — сказала Ирина и вышла на кухню.
Она развязала фартук. На поясе засохла брусничная капля, и узел не поддавался. Пришлось ковырнуть ногтем, прежде чем повесить фартук на крючок. За столом Света говорила, что нынче люди стали обидчивые: раньше с родными было проще.
Вадим зашёл следом и остановился возле холодильника.
— Ну чего ты завелась? Она же без задней мысли. Простая, ты её знаешь.

— Я тоже без задней мысли попросила не складывать наш ужин в коробки.
— Мама расстроится.
Ирина взяла две сухие прихватки. За день поясница так устала, что она боялась не донести тяжёлое блюдо, если поднимет его рывком.
— Помоги дверь придержать, — попросила она.
Вадим придержал. Утка на большом овальном блюде прошла мимо него почти торжественно: румяная грудка, мягкие яблоки, тёмный блеск брусничного соуса. Ирина ещё утром освободила для этого блюда целую полку в холодильнике — на случай, если останется половина.
Она поставила птицу в центр стола, рядом положила нож и сервировочные щипцы. Коля выпрямился. Антонина Павловна наклонилась посмотреть поближе.
Праздник ещё пах яблоками.
— Кожица темновата, — сказала свекровь. — Не пересушила?
— Сейчас разрежем, — ответил Вадим и потянулся за ножом.
Но Света уже встала. Широкий лоток с коленей она поставила перед собой, а три маленьких подвинула к Оксане.
— Мам, ты не переживай. Вот эту утку мы тебе и заберём. Мясо в большой, яблоки сюда. На несколько дней хватит, не будешь у плиты стоять.
Вадим замер с ножом в руке. Ирина ждала, что он скажет хотя бы: сначала поедим. Муж посмотрел на мать, потом на сестру.
— Свет, она же целая ещё…
— Так я разделю! Вы себе завтра курочку пожарите. Теперь можете позволить, с повышением-то. Оксан, пакет придержи.
Света взяла щипцы. Подцепила ими утиное крыло и потянула к открытому лотку. Птица сдвинулась на блюде вместе с двумя яблоками; одно лопнуло, и на белый фарфор вытек сок.
Ирина положила прихватки на ручки блюда. Света недовольно приподняла щипцы, пропуская её руки.
— Подожди, я сейчас…
Ирина подняла утку и вышла из гостиной. Не быстро — сок качался у края. На кухне она поставила блюдо на приготовленную полку, убрала прихватки и закрыла холодильник. Дверца негромко щёлкнула.
Несколько секунд никто не говорил. Потом в коридоре появился Вадим.
— Ты что делаешь? Верни сейчас же. Ты меня перед матерью и людьми позоришь!
Утка осталась в холодильнике.
Ирина достала из-под мойки новую губку. Сняла с ручки духовки чистое вафельное полотенце и прошла мимо мужа в гостиную.
Света всё ещё держала щипцы. Оксана медленно выпустила ручки пакета. Антонина Павловна прижала ладонь к верхней пуговице блузки и смотрела только на сына.
Ирина положила губку и сложенное полотенце перед Вадимовым прибором.
— Ужин окончен. Мойте посуду.
— Ты это сейчас кому? — спросил муж.
— Тебе, Вадим. Всю. Я сегодня больше ничего не готовлю и не убираю.
Собственный голос показался Ирине чужим — не холодным даже, а очень усталым. Ей хотелось добавить что-то про утро, про отчёты, про слово «позоришь». Она не стала. Если начнёт, то уже не остановится.
— Я к сыну пришла, — сказала Антонина Павловна. — Не к посторонним. А меня из-за еды выставляют.
— Мам, пойдём, — Света бросила щипцы рядом с блюдцем и стала вкладывать пустые лотки один в другой. — У нас есть где поесть. Оксан, собирайтесь. На вокзале посидим.
— Электричка-то не скоро, — негромко заметила Оксана, но поднялась. Коля убрал телефон в карман, потёр ладони о салфетку и пробормотал: «Спасибо за стол».
Света унесла контейнеры пустыми. Буженина осталась на тарелке, рулетики — на блюде. Ирина стояла у окна, пока в прихожей искали шарф, обувались, ещё раз говорили, что никому ничего не жалко, дело совсем не в этом.
Вадим помог матери надеть кофту. Когда Антонина Павловна спросила: «Ты так нас и отпустишь?», он взялся за дверную ручку, но не открыл. Ирина видела из комнаты только его спину.
— Я останусь, мам, — сказал он наконец. Потом открыл дверь. — Позвоните, как доедете.
Четыре прибора стали шестью грязными.
После ухода гостей Ирина ещё некоторое время стояла у окна. На стекле отражался стол: смятая салфетка, след от соуса, три круглых отпечатка там, где стояли контейнеры. За окном давно стемнело.
Вадим вернулся из прихожей. Поднял со стола губку, перевернул её в пальцах и положил обратно.
— Можно было просто сказать, что тебе неприятно.
— Я сказала. Ты попросил тебя не позорить.
Муж открыл рот, но ничего не ответил. Потом начал собирать тарелки. Первые две понёс по отдельности, за следующими вернулся с подносом. Ирина осталась сидеть. Поднос он нашёл сам (это было неожиданно приятно).
На кухне зашумела вода. Вадим гремел посудой, дважды выдвигал не тот ящик, искал средство, хотя бутылка стояла у крана. Ирина слышала каждый звук и удерживала себя от привычного: дай я.
Когда она пришла за водой, муж уже закатал рукава синей рубашки. В мойке теснились тарелки, на плите ждали гусятница и противень с запёкшимся жиром. Вадим провёл губкой по противню. Коричневая полоска осталась на месте.
— Его замочить надо, — сказала Ирина и села у окна.
Он налил горячей воды и отставил противень. Вымыл приборы, салатницы, соусник. Периодически распрямлялся, упираясь ладонями в поясницу. Рубашка на животе потемнела от брызг (праздничный вид держался недолго).
— Я пока всё это перенёс, устал, — сказал Вадим. — А ты с утра одна.
Ирина обхватила стакан ладонями. На пальце болело место, куда попал сок лимона, — маленький порез от ножа. Она спрятала этот палец под остальными.
— Я не против была готовить. Я хотела тебя порадовать.
Вадим выключил воду. Постоял, глядя на противень, потом потянул его к себе. Остывшая вода плеснула через край мойки на рубашку. На этот раз он не выругался и не позвал Ирину.
Она осталась сидеть.
К половине седьмого посуда стояла в сушилке. Вадим ополоснул мойку, вытер плиту и вернулся к столу в гостиной за крошками. Ирина слышала, как он осторожно стряхивает скатерть над разложенной газетой, чтобы не сыпалось на ковёр.
Она достала утку из холодильника. Отрезала два ломтя грудки, положила на небольшую сковороду, добавила яблочного сока с блюда и накрыла крышкой. Остальную птицу убрала обратно. Снятый фартук так и остался на крючке (на сегодня с него хватит).
Когда Вадим вернулся, чайник уже шумел. Ирина насыпала в заварочный чай с чабрецом. Через кухонную дверь был виден пустой стол без скатерти, и от этого комната казалась непривычно большой.
— Ир, прости, — сказал муж. — Я думал: ну что тебе стоит, это же мама. А Света пусть возьмёт, лишь бы не спорили.
Ирина поставила на стол две чистые тарелки. Не торопила его и не помогала подобрать слова.
— Я ведь видел, что она делает, — продолжил Вадим. — И ждал, что ты опять уступишь. Мне так удобнее было.
— Было, — сказала Ирина.
Он кивнул. Вытер руки вафельным полотенцем и повесил его сушиться. На большом пальце осталась полоска пены, и Вадим вернулся к крану смыть её (теперь уже без подсказки).
— Отчёты наши тоже сами не писались, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сегодня даже спасибо тебе нормально не сказал.
Ирина разложила подогретое мясо, добавила каждому мягкого яблока. Ей всё ещё было обидно. Но она уже могла смотреть на мужа, не вспоминая сразу его руку у тарелки с бужениной.
— Садись, замначальника. Завтра посудомойку выбирать поедем. На твою премию.
— Поедем, — ответил Вадим и подвинул ей стул.
Ирина села. Муж положил ладонь возле её руки, не накрывая и не сжимая. Она немного помедлила, потом коснулась его пальцев. На чистой кухне пахло чабрецом; за окном была темнота, и чай в двух кружках ещё поднимался паром.

