В четверть седьмого Ольга разбудила мужа и протянула ему градусник. Ртутный столбик остановился на 38,3. На кухне ждали дрожжи для субботних пирогов, которые Виктор каждую неделю носил своей матери, Клавдии Семёновне. Ольга уже знала, что сегодня свекрови придётся обойтись без них. Оставалось сказать об этом мужу.
Виктор сел, потёр лицо ладонями.
- Ты чего так рано?
- Будильник в шесть звонил. Я всё лежала, думала, отпустит. Витя, мне не подняться к плите.
Он взял градусник, повернул к свету, потом положил на тумбочку.
- Вчера ведь нормально было.
- Вчера было нормально. Зайди сегодня в кулинарию, купи маме свежего печенья. Или зефира к чаю.
Виктор посмотрел на неё так, будто она предложила вовсе не идти.
- Оля, мать всю неделю твоих с капустой ждёт.
Под одеялом было холодно. Ольга подтянула колени и накрыла ладонью запястье: даже прикосновение к собственной коже было неприятным.
- Я болею.
- Вижу. Чаю горячего попьёшь. Может, ещё отпустит.
Он встал, нашёл ногами тапочки и пошёл в ванную. Ольга осталась лежать. Ей хотелось, чтобы он вернулся, принёс воды и сказал, что всё понял. Из ванной донёсся шум крана.
Через двадцать минут она всё-таки выбралась из постели. Во рту пересохло, а кувшин стоял на кухне. По дороге пришлось придержаться за косяк.
На блюдце лежала пачка сырых дрожжей, вынутая вчера из холодильника. Рядом стоял нераскрытый пакет муки. Ситцевый фартук Ольга тоже приготовила с вечера: выстирала, высушила и повесила на крючок возле плиты. Теперь на его завязках лежал ровный утренний свет.
Ольга налила воды, выпила. Виктор сидел за столом и смотрел в окно.
- Ну вот, поднялась, - сказал он. - Я чайник поставил.
Она открыла нижний шкаф. Эмалированная миска стояла за кастрюлей; нужно было присесть, вытащить её, налить тёплого молока. Всё это Ольга проделывала столько раз, что рука сама потянулась к краю миски.
Пальцы задрожали. Миска стукнула о кастрюлю.
Ольга выпрямилась и закрыла шкаф.
- Нет, Витя. Не могу.
- Опара сама подойдёт. Ты пока полежишь.
- А потом сама начинку сделает и пироги слепит?
Он промолчал. Ольга села на табурет, отодвинув его от холодного подоконника.
Двадцать лет по субботам она ставила тесто. В первые годы ей нравилось передавать свекрови тёплый свёрток, слышать вечером от мужа: «Мама благодарила». Потом утро стало просто занятым.
Клавдия Семёновна никогда сама не спрашивала, будут ли пироги. Про то, что мать ждёт, всегда говорил Виктор.
- Кулинария по дороге, - повторила Ольга. - Купишь что-нибудь свежее. Посидишь с ней.
- Магазинное она и сама купить может.
- А со мной сейчас что делать?
Виктор поднял глаза.
- При чём тут это? Я же не заставляю тебя на работу идти. Дома, в тепле. Полтора часа перетерпеть, не барыня.
Ольга поставила стакан на стол. Он сказал это привычным раздражённым голосом, каким мог пожаловаться на заевший замок. Оттого ей стало особенно неприятно.
- Я не буду печь, - сказала она.
На этот раз Ольга не стала добавлять ни «попозже», ни «посмотрим». Виктор отодвинул стул.
В начале восьмого он уже ходил между кухней и прихожей. Обычно по субботам не спешил: завтракал, слушал радио, ждал, когда Ольга завернёт пироги в полотенце. Теперь достал куртку, проверил карманы и снова подошёл к кухонной двери.
- Что я матери скажу?
- Что я заболела.
- Она с самого утра чай заваривает. Единственный сын, раз в неделю прийти как следует не могу.
- Ты ведь придёшь.
- С пустыми руками.
Ольга смотрела на чайник. Он давно вскипел и отключился, но встать и налить себе чаю почему-то было трудно. Она не ожидала, что придётся столько разговаривать, чтобы остаться в постели.
- Я предложила тебе купить печенье.
Виктор резко потянул молнию куртки.
- Ладно. Сам пойду. Так и скажу: Оле трудно ради тебя полтора часа постоять. Лень стало.
- Не говори неправду.
Он задержался на пороге. На секунду Ольге показалось, что сейчас снимет куртку. Но Виктор взял ключи.
Входная дверь хлопнула. Минутная стрелка кухонных ходиков стояла на тройке: четверть восьмого.
Ольга ещё немного посидела, прислушиваясь к тишине. У Клавдии Семёновны была привычка оправдываться, когда кто-нибудь делал для неё лишнее: «Да что вы, мне бы и так хватило». Услышит про лень, решит, что стала в тягость. Потом будет звонить, просить прощения непонятно за что.
Ольга поднялась. Налила горячего чаю, отрезала кружок лимона. До дома свекрови было пятнадцать минут спокойным шагом, две остановки в соседний квартал. Можно успеть поговорить без Виктора.
В спальне она накинула на плечи шерстяной платок, поставила кружку на тумбочку и взяла кнопочный телефон. На экране светилось 07:18.
Со свекровью Ольга разговаривала часто, но о том, как помогать ей, обычно договаривался муж. Он лучше знает, чего мать хочет, думала Ольга. За двадцать шесть лет брака это стало таким же привычным, как его место за столом.
- Клавдия Семёновна, доброе утро. Я вас не разбудила?
- Нет, Оленька. Уже чай пью. А что с голосом?
- Простыла, наверное. Вы меня извините, сегодня пирогов не будет. Температура.
- Какая?
- Тридцать восемь и три.
В трубке что-то негромко звякнуло.
- Господи, Оля. Ты лежишь?
- Сижу пока.
- Ложись немедленно. Какие пироги с таким жаром?
От этих простых слов у Ольги защипало в носу. Она прижала кружку к груди, согревая ладонь.
- Витя к вам пошёл. Сердится. Я ему предложила в кулинарии купить, а он говорит, вы ждёте именно моих.
Свекровь не ответила сразу. Ольга слышала её дыхание и далёкий шум воды, будто где-то за стеной открыли кран.
- Оленька, мне давно надо было тебе сказать.
Ольга опустила кружку на тумбочку.

- Что сказать?
- Не надо мне больше пирогов носить.
- Невкусные стали?
- Да нет же. Хорошие у тебя пироги. Только мне сдоба не идёт. Изжога потом, тяжесть. Пятнадцать лет уже.
Ольга молчала.
- Вы двадцать лет их носите, - продолжала Клавдия Семёновна. - Первое время я ела с удовольствием. А потом перестала мочь. То кусочек попробую, то половинку. Всё равно плохо.
- А куда же вы их?
- Тамаре отдаю. Соседке своей с первого этажа. Она любит, у неё внуки приходят. Не пропадают, ты не думай.
Ольга посмотрела на свою руку. На большом пальце возле ногтя белел старый тонкий шрам от противня.
- Все пятнадцать лет?
- Да, Оля.
За окном проехала машина.
Ольга вспомнила субботы, когда торопилась по своим делам и всё равно сначала месила тесто. Как оставляла остывать начинку в тазу с холодной водой, чтобы поскорее. Как муж стоял в прихожей со свёртком, а она снимала фартук и собирала со стола муку мокрой тряпкой.
- Почему вы мне не сказали?
- Сначала думала, пройдёт. Потом уж неловко стало. Ты стараешься, Витя приносит такой довольный. Всё спрашивает: «Ну что, мама, как раньше?» Я и отвечаю: как раньше.
- Он считает, вам без них плохо.
- Знаю. Боялась, обидится. Решит, матери его забота не нужна.
Ольга провела пальцем по краю одеяла. Сердиться на свекровь сейчас не получалось. Но и сказать «ничего страшного» она не могла.
- Мне жалко, - выговорила она. - Столько утр.
- И мне жалко, Оленька. Прости меня.
Они помолчали. Потом свекровь спросила, есть ли дома питьё, не нужно ли чего принести. Ольга отказалась: всё есть, только поспать бы. Ей больше не хотелось оправдываться за нераскрытую муку и пустую духовку.
Когда в трубке раздался звонок, часы на телефоне показывали половину восьмого.
- Оленька, ложись, вот и Витя пришёл, я сама с ним поговорю.
- Вы только не ссорьтесь.
- Не будем. Ты пей чай с лимоном и отдыхай.
Ольга положила телефон. Сделала несколько глотков и легла, натянув ватное одеяло до подбородка. Чай был кислый, горячий, именно такой, какого хотелось.
Портьеры она задёрнула ещё вчера. Между ними оставалась узкая светлая полоска. Обычно к этому часу Ольга уже прислушивалась к духовке, считала, сколько осталось до первого противня. Теперь можно было закрыть глаза.
Она уснула, не дождавшись, пока остынет кружка.
Проснулась Ольга от тихого щелчка замка. На тумбочке лежал телефон, было 09:18. В прихожей Виктор долго возился с обувью. Один ботинок стукнул об пол, потом другой; ещё некоторое время было тихо. Наконец он прошёл на кухню. Зашуршала бумага.
Озноб отпустил. Голова ещё была тяжёлой, зато под одеялом наконец стало тепло. Ольга полежала немного, затем надела халат и вышла.
Муж стоял у стола, всё ещё в куртке. Перед ним лежал открытый бумажный пакет с овсяным печеньем. Виктор сминал его край пальцами. Услышав Ольгу, отпустил пакет, но посмотрел не на неё, а на кружку в её руке.
- Ты зачем встала? - спросил он.
- Пить хочу.
Виктор взял чистую кружку, но Ольга показала на свою, которую принесла из спальни. Он ополоснул её и включил чайник. Потом снял куртку и повесил на спинку стула.
- Был у матери, - сказал он, глядя на пакет. - Она мне чаю налила. Мы до девяти просидели.
Ольга села.
Виктор потянул пакет к себе, загнул край, потом расправил. Бумага треснула на сгибе. Он убрал руки.
- Про Тамару рассказала. Про изжогу.
Он замолчал. Ольга ждала.
- Она сказала, что пятнадцать лет молчала и соседке отдавала, чтобы меня не обидеть...
Виктор наконец поднял на неё глаза.
- Я ей сначала говорю: ты же сама просила, как раньше. А она: ты спрашивал, я соглашалась.
Он посмотрел на нераскрытый пакет муки.
- А я ведь думал, это ей нужно.
Ольга смотрела на его руки. На работу Виктор собирался уверенно и быстро; сейчас даже печенье выложить на тарелку у него получалось неловко. Два кружка упали на стол, он поднял их и положил сверху.
- Она говорит: ты хоть иногда спрашивай, чего я хочу. Не про начинку спрашивай.
Он придвинул тарелку к середине стола.
- Я принесу, она поблагодарит. И мне хорошо. А ты тут с шести утра.
Чайник выключился. Виктор налил воды в кружку, подвинул к Ольге сахарницу.
- Сам в кулинарию зашёл на обратном пути. Вот, к чаю взял.
- Вижу.
Он сел напротив. Провёл ладонью по колену, открыл рот, но не сразу заговорил.
- Оля, я зря про лень.
Она обхватила кружку ладонями. Ещё утром ей хватило бы этих слов, чтобы заплакать и простить всё сразу. Теперь хотелось сначала допить чай.
Виктор не торопил. В кухне тикали ходики. Ольга отломила маленький кусочек печенья, но есть не захотела и положила его на блюдце.
Без четверти десять она поднялась. Муж тоже встал, словно собирался помочь, но остался возле стола.
- Дрожжи убери в холодильник, пожалуйста, - сказала Ольга. - Я к ним сегодня не притронусь.
Виктор взял блюдце.
Ольга задержалась у плиты. Чистый фартук висел там, где она оставила его вчера. Можно было снять, сложить и убрать в ящик. Она не стала.
- Фартук пусть здесь висит, Витя. Захочешь порадовать маму домашним, сначала спроси, что ей можно и чего хочется. А потом надевай сам. А я по субботам в шесть утра больше не встаю.
Виктор посмотрел на неё и молча кивнул.

