Людмила потянулась за отвёрткой, но муж не отдал.
— Паша, оставь. Скоро наши придут, а у нас ещё стол не накрыт.
Павел стоял на табурете перед открытым кухонным шкафчиком. Одной рукой держал разболтавшуюся ручку, другой затягивал винт с внутренней стороны дверцы. Людмила тронула его за локоть.
— Не дёргай, Люда. Последний оборот.
Она отступила к плите, убавила огонь под бульоном. Вот и попросила помочь. Он сам с утра ходил за ней: что сделать, что принести? А взялся за ручку, с которой они целую неделю жили и ещё полчаса прожили бы.
Павел закончил, проверил дверцу и слез. Отвёртку положил на подоконник.
— Где скатерть?
— Уже достала.
Он взял её со стула и понёс в комнату. Людмила хотела сказать, что клеёнку сначала надо снять, но удержалась: сам увидит.
За тридцать четыре года она привыкла делать многое на ходу. И дома, и в магазине, где работала товароведом: заметила непорядок — поправь, не жди, пока попросят. С Павлом прежде это легко получалось. Теперь он порой так смотрел на неё, будто она не помогала, а мешала.
А ведь сам просил.
Пять лет назад, после свадьбы его племянника, они долго ждали такси у ресторана. Павел всё поправлял воротник, хотя на улице было тепло. За столом он несколько раз отвечал невпопад: музыка гремела, люди говорили одновременно, а переспрашивать в третий раз он уже не стал.
— Ты рядом стой, — сказал тогда. — Если не разберу, шепни мне тихонько, о чём они.
Она и стояла рядом. Повторяла ему вопросы, подсказывала, к кому обращаются. Когда всё было расслышано, Павел отвечал как обычно, и Людмила радовалась, что никто ничего не заметил.
В начале пятого пришла их дочь Оксана с Матвеем. Внук вытянулся за последние месяцы, и Людмила каждый раз порывалась поправить ему рукав: казалось, куртка опять мала. В свои четырнадцать он ещё позволял поцеловать себя в щёку, но сразу отворачивался, будто ему срочно требовалось посмотреть в другую сторону.
— Дед где?
— В комнате. Руки мой, сейчас есть будем.
Матвей снял куртку, достал из кармана небольшой свёрток и понёс с собой.
— Только не на скатерть, — предупредила Людмила.
— Бабуль, тут пакет.
Уже за столом он развернул его перед Павлом. Внутри лежала тёмная металлическая деталь от старого мопеда, который они с дедом собирались привести в порядок. Сам мопед стоял у Матвея дома, в гараже; Оксана с сыном жили неподалёку, в частном доме.
— Дед, вот эта штука всё равно заедает. Я тебе говорил. Её почистить ещё или там уже менять надо?
На комоде негромко работало радио. Оксана спросила, куда поставить хлеб, Людмила подвинула салатницу. Павел наклонился к внуку.
— Что заедает?
Матвей начал повторять, глядя на деталь. Павел ждал, чуть прищурившись. Несколько секунд никто больше не говорил.
Людмила почувствовала знакомую неловкость. Сейчас мальчик начнёт объяснять совсем простыми словами, громко, как маленькому. Или махнёт рукой: ладно, дед, неважно.
— Матюша, дай человеку поесть. Дедушка уж забыл эти карбюраторы, столько лет прошло. Потом разберётесь.
Павел посмотрел на неё. Потом протянул внуку ладонь.
— Дай сюда.
Он повернул деталь к окну, провёл пальцем по краю.
— Это заслонка. Помнишь, я тебе показывал, где она ходит?
— Ну да. Вот там и застревает.
— Завтра вместе посмотрим. Пока больше ничего с ней не делай. На комод положи, в пакете.
Матвей встал, убрал свёрток. Вернулся на место уже с другим вопросом, но Оксана подала ему тарелку.
— Сначала поешь, бабушка права.
Людмила разлила бульон. Павлу выбрала чашку с широкой ручкой, которую он любил. Не посмотрел бы он на неё так — и всё было бы хорошо. Она же не запретила им заниматься. Просто можно хоть за едой обойтись без грязных железок.
Радио она выключила, когда пошла за горячим.
Некоторое время говорили об Оксаниной работе, о соседях, которые затеяли ремонт. Павел спросил дочь про машину: перестала ли хлопать дверца после его починки? Оксана засмеялась и сказала, что теперь закрывает её с первого раза, а всё равно по привычке толкает ещё раз плечом.
Людмила тоже улыбнулась. Подложила мужу картошки. Он придержал её руку с ложкой:
— Хватит, хватит. Сама садись.
Но Матвей вскоре опять заговорил о мопеде. Он хотел за выходные снять двигатель, а на каникулах уже заниматься остальным.
— Пап, ты ему скажи, — обратилась Оксана к отцу, одновременно собирая пустые чашки. — Он так все выходные в гараже и просидит. Может, лучше в мастерскую отдать? Пусть сделают один раз нормально, чем без конца разбирать. У тебя ведь тоже спина…
— Оксана, помедленней. И сюда говори, не в сторону.
Она повернулась к нему, но Людмила уже знала, что ответить.
Накануне Павел пришёл из сарая за их домом, где хранил инструмент, и долго не мог удобно сесть. Растирал поясницу, сердился на низкий верстак. «Хоть бросай всё да в мастерскую отдавай, — сказал он тогда. — Замучился крутить».
Людмила достала ему мазь, убрала со стула подушку, потом принесла обратно — с ней оказалось легче. И теперь Оксана предлагала ровно то, о чём он сам говорил вчера.
— Конечно, в мастерскую. Отец и сам так считает. Вчера пришёл, разогнуться не мог. Сказал: пусть уж другие чинят, хватит здоровье гробить из-за этой железки. Правда, Паша?
Матвей опустил глаза в тарелку.
Павел положил вилку. Негромкий стук оказался слышнее Оксаниных чашек.
— Не отвечай за меня. Я ещё здесь сижу.
Людмила осталась с ложкой над блюдом.
— Так ты же вчера…
— Вчера я со спиной мучился. А сейчас меня спросили.
Она положила ложку рядом с блюдом, прямо на скатерть. Увидела жирный след, но вытирать не стала.
Оксана села. Матвей убрал руки под стол. Все ждали, что скажет Павел, и Людмиле вдруг стало некуда смотреть.
— Я не обещал за него весь мопед перебрать, — сказал он дочери. — Сам будет делать. Я помогу, где надо.
— Я и хочу сам, — тихо отозвался Матвей.
— Вот и договорились.
Больше Людмила ничего не предложила. Ни картошки, ни салата. Когда Оксана попросила хлеб, она передала корзинку и снова села, сложив руки на коленях.
При мальчишке. Можно было потом сказать, на кухне, когда никто не слышит. Можно было просто поправить её. Неужели она заслужила вот так, за столом, будто нарочно его унижала?
Ужин всё же доели. Оксана рассказала ещё что-то про работу, Матвей ответил на бабушкин вопрос о школе. Людмила слушала, кивала и ждала, когда можно будет начать убирать.
Павел вышел на застеклённый балкон. Оксана понесла тарелки на кухню вслед за матерью.
— Ты видела? — спросила Людмила, открывая кран. — Я его же слова повторила. Он вчера сам про мастерскую говорил. Я всю ночь потом слушала, как он ворочается, встать не может. А сегодня я виновата.
— Он не сказал, что ты виновата.
— А что он сказал? При Матвее-то зачем?
Она тёрла тарелку губкой, хотя на ней уже ничего не осталось. Оксана поставила рядом остальные.

— Мам, может, он вчера просто устал. Я тоже иногда говорю, что машину продам. Не значит же, что надо покупателя искать.
— Ты сравнила.
— Матвей его спросил. Он мог подождать.
Людмила перекрыла воду.
— Ты не понимаешь. Когда сидят и ждут, а он молчит…
— Я понимаю. Только ты сказала, что он забыл. При Матвее.
Людмила посмотрела на дочь. Возразить хотелось сразу, но та уже взяла полотенце и принялась вытирать чашки.
— Я не в том смысле сказала.
— Знаю, мам.
От этого короткого ответа стало обиднее, чем если бы дочь продолжила спорить.
К восьми Оксана с сыном собрались домой. Людмила вынесла им контейнер с оставшейся едой. Матвей забрал с комода свой свёрток и пошёл к балкону.
Дверь была приоткрыта. Из коридора Людмила видела, как внук встал перед дедом и протянул ему руку.
— Я завтра после школы к тебе забегу, ладно?
— Забегай.
— И это принесу.
Он приподнял пакет. Павел кивнул.
Матвей не торопился отвернуться. Стоял ещё, пока дед что-то ему говорил, потом коротко засмеялся. Слов Людмила не разобрала.
В половине десятого она заварила чай и отнесла мужу кружку в спальню.
Павел сидел за небольшим столом у окна. Рядом с лампой лежали очки и кусок мягкой фланели. На листке он рисовал какую-то подставку, проставлял размеры. Людмила поставила кружку подальше от бумаги.
— Это Матвею?
— Под двигатель. Чтобы на полу не валялся.
Она осталась стоять.
— Паша, ты вчера сам сказал про мастерскую. Я ведь не придумала.
Он положил карандаш.
— Сказал.
— Ну вот. А сегодня меня срезал. Как будто я вру.
Павел потёр переносицу, надел очки и снова снял.
— Люда, у меня спина болела. Я пожаловался. Не решил за него всё отдать.
— Откуда мне знать, что ты решил?
Он посмотрел на неё, и она отвернулась к окну. Внизу кто-то долго не мог припарковаться, свет фар проходил по потолку.
— Я же помогаю тебе. Ты сам меня просил. После свадьбы, помнишь?
— Помню. Повторить, если не расслышу.
— Я и повторяю.
— Сегодня ты за меня ответила.
Людмила подвинула край занавески, попавший на стол. Она вспомнила, как помогла у соседей, когда Павла спросили про ключи, а он услышал про счётчики. Он тогда сам благодарил её по дороге домой.
— А если опять не услышишь? Сидеть и смотреть?
— Скажи мне, что спросили. Я отвечу.
Он взял кружку, но пить не стал, подержал в ладонях.
— Сегодня Матвей уже на тебя смотрел. Меня спрашивает, а смотрит на тебя.
Людмила села на край кровати.
Ей вспомнилось, как внук опустил глаза после её слов о мастерской. Она тогда решила, что он расстроился из-за мопеда. Может, и из-за мопеда. Но Павел ещё ничего не успел сказать, а она уже объявила его решение.
— Всё равно мог не так резко, — сказала она.
— Мог.
Некоторое время они молчали. Павел отпил чай. Людмила посмотрела на рисунок: линии у него были ровные, а одна цифра исправлена так густо, что не разобрать.
— Тебе свет оставить?
— Я ещё посижу немного.
Она кивнула и пошла стелить постель.
Утром в половине девятого, когда Павел доедал кашу перед уходом в гараж, зазвонил Людмилин телефон. Она вытерла руки полотенцем и ответила.
— Бабуль, дед рядом? Спроси у него быстро, я уже в школу выхожу.
Людмила включила громкую связь и положила телефон на ладонь.
— Рядом. Что у тебя?
— Я утром в гараж заскочил. Крышку вчера снял, а там ещё болт, у него головка совсем разбита. Его высверливать надо или как? Я после школы хотел попробовать.
Павел перестал есть и повернулся к телефону.
Людмила уже набрала воздуха: «Ничего не трогай, дедушка сам…» Она знала этот ответ заранее.
Но вместо ответа протянула телефон мужу. Выключила громкую связь, показала ему экран.
— Матвей.
Павел взял телефон и поднёс к уху.
— Помедленней. Что за болт? Где он?
Людмила села рядом. Под столом сжала свободной рукой край своего фартука.
Из трубки доносился тонкий, неразборчивый голос. Павел слушал. Потом несколько секунд молчал.
Вот сейчас можно было подсказать: крышку снял, головка разбита. Он ведь не всё понял, наверное. Людмила перевела взгляд на его недоеденную кашу и подождала ещё.
— Не сверли пока, — сказал Павел. — В четыре к тебе приду, вместе посмотрим. Не надо ко мне бежать, я сам зайду. Всё, иди в школу.
Он положил телефон на стол. Людмила отпустила фартук, вытянула руку к своей чашке и остановилась.
Павел посмотрел на её пальцы, накрыл их ладонью.
— Спасибо, мать. Чаю горячего налей, пожалуйста.
— Сейчас, — сказала она, но ещё немного посидела, оставив руку под его ладонью.

