Антонина держала букварь открытым, когда дочь внесла в прихожую чемодан. На странице была нарисована женщина с девочкой — обе румяные, обе смотрели прямо перед собой. Антонина собиралась показать картинку, но пятилетний внук остановился на пороге и смотрел только на ее тапочки.
— Здравствуй, мама. Доехали наконец.
Лида подставила щеку. Антонина поцеловала дочь возле уха, потянулась к мальчику.
— А вот и наш Николенька. Иди сюда, я тебя хоть обниму.
Нико прижал к животу синий самосвал. Кабина у него была металлическая, кузов пластмассовый, с поднятым задним бортом. Такую большую игрушку Антонина не разрешила бы тащить в дорогу: мало ли вещей у матери. Но сейчас ей хотелось погладить даже этот грузовик.
Она присела, придерживая букварь за угол.
— Это бабушка. Ба-буш-ка. Скажи: бабушка Тоня.
Мальчик отступил за чемодан.
— Мама, перестань, пожалуйста.
Лида сказала негромко, но Антонина сразу поднялась.
— Я же просто поздоровалась.
— Он после дороги никакой. Дай нам раздеться.
Нико что-то быстро произнес, потянув мать за рукав. Лида ответила ему по-итальянски, расстегнула куртку. Антонина стояла с раскрытой книгой, пока не сообразила положить ее на обувную тумбочку.
Год она ждала этого приезда. Сначала Лида не могла вырваться с работы, потом у мальчика в садике объявили карантин, потом не совпали отпуска. Теперь приехала вдвоем с сыном: мужа, Марко, не отпустили со смен. Сама тоже привезла ноутбук.
В воскресенье утром им уже уезжать.
Антонина взяла у дочери тяжелую сумку. На ручке остался след от Лидиной ладони.
— Руки-то помойте. У меня суп.
За столом Нико сидел боком, придвинувшись к матери. Лида перевела ему вопрос про хлеб, потом про сметану, потом попросила:
— Мам, ты ему просто положи. Если не захочет, оставит.
— Он хоть что-нибудь понимает?
— Понимает кое-что. Говорит мало. По-русски.
Сын в это время рассказывал ей что-то длинное, сердитое, показывая на колесо самосвала. Лида кивала, подбирала с его колен салфетку.
Антонина опустила половник в кастрюлю. На экране телефона он тоже почти всегда смотрел в сторону. Она думала: приедет, освоится, здесь все будет иначе. Здесь можно взять за руку, показать, где что лежит. Не надо ждать, пока Лида повернет камеру.
— Сок, — вдруг сказал Нико.
Антонина поспешила к холодильнику.
Утром Лида ушла на веранду с ноутбуком и попросила не звать ее хотя бы до десяти.
— У нас поставка застряла. Мне надо с людьми поговорить.
Антонина уже поставила сырники на стол. Нико забрался на стул сам, пристроил грузовик у стены, рядом с ножкой.
Пока жарилась вторая сковорода, она достала картонные карточки. Вырезала их еще зимой из коробки, наклеила картинки: хлеб, яблоко, чашка. На отдельной написала крупно «ДАЙ».
Ничего сложного она от него не хотела. Не стихи же читать.
— Смотри. Дай.
Она положила перед ним карточку и подняла вилку.
— Дай, бабушка.
Нико протянул руку.
— Ну скажи: дай. Как я иначе пойму?
Он уже показывал на вилку, раскрывал и сжимал пальцы. Антонина видела, чего он хочет. Но отступить сейчас означало опять кормить, одевать, улыбаться и ничего не услышать в ответ.
— Одно словечко. Дай.
Мальчик потянулся через стол. Его рукав задел чашку с синей каемкой — Антонина сама поставила ее слишком близко к краю.
Чашка ударилась о пол. Ручка отлетела под буфет, чай растекся между половицами.
Нико застыл с вытянутой рукой.
На веранде скрипнула дверь.
— Что случилось?
Лида была в наушниках. Увидев карточки, она сняла их и положила на подоконник.
— Мам, ну я же просила.
— Ничего не случилось. Чашку задел.
— Зачем ты его мучаешь?
Антонина выпрямилась.
— Я его не мучаю.
— Он есть хочет. Дай ему вилку.
Вилка так и оставалась у Антонины в руке. Она положила ее возле тарелки, слишком аккуратно, зубцами к стене.
— В Бергамо шесть лет живете. Я понимаю. Но можно ведь было хоть иногда с ним по-нашему говорить.
— Можно, — сказала Лида. — Можно было.
Из наушников на подоконнике доносился тонкий чужой голос.
— Только не надо сейчас за завтраком исправлять все, чего я не сделала.
Она подхватила сына под мышки, переставила его стул подальше от лужи.
— Сиди. Тут остро.
Антонина принесла совок. Чашка была из старого сервиза, от которого осталось две целых пары. Она отыскала ручку под буфетом и положила на совок отдельно от крупных осколков, будто от этого еще была какая-то польза.
Нико не притронулся к сырникам. Смотрел, как она собирает фарфор.
— Не порезался? — спросила Антонина.
Он прижал руки к животу.
Лида перевела. Мальчик помотал головой.
Карточки Антонина убрала в ящик кухонного стола. Потом принесла из прихожей букварь, закрыла и положила туда же.
К вечеру обида еще держалась. Она вымыла пол, приготовила ужин, перестелила внуку простыню, которую тот скомкал во сне. Все это можно было делать, не разговаривая с дочерью.
Проходя мимо веранды, Антонина увидела Лиду за стеклом. Та сидела перед ноутбуком, прижав пальцы к вискам. Экран светился, но Лида на него не смотрела. Потом опустила голову и негромко, протяжно выдохнула.
Антонина постояла у двери. У дочери с самого приезда были припухшие веки. Раньше она заметила бы это прежде, чем чужую речь за своим столом.
Она поставила чайник и отрезала хлеба.
Когда Лида вошла, сказала:
— Поешь. Я ему постелю на ночь.
— Он сам засыпает. Только свет в коридоре оставь.
— Оставлю.
В среду Лида поехала в райцентр — в банк и аптеку. На автобус туда и обратно, вместе с делами, уходило часа три с половиной.
Перед уходом она показала сыну что-то на телефоне, оставила его на подоконнике.
— Если что, звони.
Антонина кивнула. Не стала отвечать, что вырастила ее без всяких телефонов.
Поначалу Нико сидел на веранде возле стены. Из телефона разговаривали рисованные звери. Мальчик возил самосвал по краю коврика, пятясь за ним на коленях.
Потом что-то щелкнуло.
Одно заднее колесо покатилось к порогу. Нико поймал его, перевернул машину. Некоторое время сопел, прилаживая колесо обратно. Оно держалось, пока он не ставил самосвал на пол.
Антонина видела все из кухни. Подойти и взять игрушку было проще всего. Но он прижимал ее к себе каждый раз, когда она оказывалась рядом.
Она пошла в кладовую.
Фанерный ящик с инструментами остался от мужа. За одиннадцать лет после его смерти Антонина заменила в нем сломанные кусачки, добавила свои надфили, но перегородки так и были подписаны его карандашом. Ящик стоял на нижней полке — доставала она его часто.
На веранде нашлась и работа: у старой керосиновой лампы заедало колесико, поднимавшее фитиль. Антонина все собиралась посмотреть, что там погнулось.
Она поставила ящик возле низкой скамеечки, положила на колени доску. Сняла с лампы стекло, отвернула горелку. Поднесла к свету.
Телефон на подоконнике замолчал.
Антонина осторожно выправила край металлической трубки. Провернула колесико. Фитиль поднялся неровно, одним углом.
Нико уже стоял возле ящика.
Она не стала на него смотреть. Достала сухую тряпку, вытерла горелку. Отодвинула к краю доски широкую шайбу, мешавшую под рукой.
Мальчик взял ее, посмотрел сквозь отверстие. Положил обратно.
Потом принес самосвал и поставил на доску вверх колесами. Снятое колесо подал отдельно.
— Ну-ка, — сказала Антонина.
Нико оставался рядом.
Пластмассовый фиксатор на конце оси лопнул. Сама ось была цела, колесо тоже. Антонина показала мальчику обломок, покачала головой, потом надела колесо и придержала пальцем. Другой рукой крутанула.
Он сразу присел возле ее колен.
— Вот. Крутится. Удержать только надо.
Нико заговорил, быстро показывая на кузов, на колесо, на пол. Антонина не поняла ни слова, но самосвал он у нее больше не отбирал.

У конца оси оказалось маленькое поперечное отверстие. Подобрать шайбу, пропустить проволоку — должно держать. В ящике подходящей шайбы не нашлось. Антонина поискала еще в боковом отделении, куда муж складывал самые мелкие детали.
— Я в сарае посмотрю. Не сегодня так завтра сделаем.
Она поставила самосвал на доску, рядом положила колесо. Нико потянулся к нему, и Антонина убрала руки.
Мальчик подержал колесо и положил обратно.
Когда Лида вернулась, они все еще сидели на веранде. Лампа была собрана. Нико вращал ее колесико, наблюдая, как из щели появляется темная полоска фитиля.
— Это без керосина, — сказала Антонина, заметив, куда смотрит дочь.
— Вижу.
Лида поставила пакет у двери.
— Вы ели?
— Суп. Полтарелки. Хлеб весь.
— Хорошо.
Нико позвал мать и показал на разобранную машину. Антонина ждала, что он попросит ее вмешаться, забрать, исправить. Но Лида только присела рядом с ним, послушала и сказала матери:
— Говорит, ты чинишь.
На другое утро Лида ушла в магазин. Антонина попросила купить фарш: решила налепить пельменей, часть сварить, часть заморозить.
Шайбу она нашла еще накануне, в жестянке с крепежом на сарайной полке. Сейчас Нико сам принес доску к скамеечке и поставил сверху самосвал.
Антонина уселась.
— Подержишь?
Она показала на колесо с противоположной стороны. Мальчик прижал его двумя пальцами.
Проволока прошла через отверстие туго. Антонина подхватила конец круглогубцами, протянула, развела и загнула короткие усики поверх шайбы. Концы убрала внутрь, чтобы не цеплялись. Затем потянула колесо на себя и несколько раз прокрутила.
Нико наклонился совсем близко.
— Погоди.
Она провела ногтем по месту ремонта, проверила, не осталось ли острого края, и перевернула машину.
Самосвал проехал по доске, ударился в край ящика. Нико засмеялся, вытащил его и пустил еще раз.
— Gira! — крикнул он. — Nonna, gira!
Антонина улыбнулась колесу. Оно вращалось без перекоса.
Обрезки проволоки она собрала в круглую жестяную баночку из-под леденцов. Закрыла крышку, убрала инструмент.
Мальчик продолжал катать машину.
— А я тесто пойду делать.
Он поднял голову. Антонина указала на кухню, потерла ладони одну о другую, будто стряхивала муку. Нико посмотрел на ее руки и пошел следом, держа самосвал за кузов.
На кухне она вымыла ему руки, потом свои. Замесила тесто, накрыла миской. Пока оно лежало, протерла стол и достала маленькую деревянную рюмку, которой сама вырезала кружки, когда скалка раскатывала пласт слишком широко.
Нико придвинул стул.
— Ну давай.
Антонина отрезала ему кусок теста. Он ткнул в него пальцем, потом всей ладонью. Тесто прилипло. Мальчик поднял руку вместе с комком и вопросительно посмотрел на нее.
Она присыпала ему пальцы мукой.
Вскоре возле его локтя лежали толстые кружки, овалы и один длинный лоскут. Антонина раскатывала свой пласт, краем глаза следя, чтобы рюмка не покатилась на пол.
Нико протянул ей лоскут.
Она взяла его так же, как взяла бы хороший ровный кружок, положила начинку, защипнула. Получился пельмень длиной почти с палец, с кривым гребнем.
Мальчик захохотал и потянул его к самосвалу, стоявшему на свободном конце стола.
— Нет, в кузов сырой не надо.
Антонина подставила доску. Нико замер, не выпуская добычу. Тогда она переложила на доску свои пельмени и оставила между ними большое свободное место.
Он уложил туда свой.
Лида вошла с пакетом, когда Антонина показывала внуку, как прижимать края. На футболке у него белели отпечатки ладоней.
Дочь остановилась в дверях.
Антонина успела подумать: сейчас скажет, что весь перемазался. Но Лида поставила пакет, отодвинула табурет и села, не сняв куртки.
— Я еще фарш купила, — сказала она.
— Этот на пробу оставался. Сейчас и твой пустим.
Нико подвинул матери доску и показал свой длинный пельмень.
— Ого, — сказала Лида.
Он что-то объяснил ей, постукивая по борту самосвала.
— Не помещается, говорит.
— Так пусть пешком идет.
Нико посмотрел на мать. Она перевела, и он снова засмеялся, уже глядя на Антонину.
Та налила дочери чаю.
— Куртку сними. Упаришься.
Лида расстегнула молнию, стянула один рукав, потом другой. Чай взяла обеими руками.
За обедом Антонине достался кривой пельмень. Нико следил, как она его ест, и сам несколько раз заглянул в ее тарелку.
Она разрезала пельмень пополам.
— Хороший. Только большой очень.
Мальчик показал два пальца.
Антонина кивнула и положила ему вторую половину.
После обеда она мыла доску, а Нико подошел к ней с полотенцем.
— Тонина, принимай помощника, — сказала Лида, улыбаясь матери.
— Тонина, — повторил мальчик и потянул полотенце за два угла.
Антонина повернула к нему доску, дав стечь воде.
В пятницу она достала из сарая кормушку. За лето фанеру повело, одна боковая рейка отошла.
— Это мы сюда повесим, — сказала Антонина, показывая Нико на рябину перед кухонным окном.
Он уже тащил следом свою доску.
Работы было немного. Антонина прижала рейку, прибила ее заново. Нико выбрал из коробочки гвозди, которые она показала, потом долго тер наждачной бумагой один край, хотя заноза там давно исчезла.
Рядом лежал обрезок липового бруска. Пока мальчик шлифовал фанеру, Антонина срезала с бруска углы. Дерево поддавалось легко. Намечались спинка, короткий хвост, голова.
Нико положил наждачку и тронул заготовку.
— Птица, — сказала она. Повернула ее боком, показала клюв. — Вот птица.
Он попробовал поставить ее на край кормушки. Заготовка завалилась, и мальчик положил ее набок.
Антонина убрала нож. Птичку еще надо было довести, особенно снизу.
Кормушку они закрепили на рябине. Нико насыпал семечки: сначала щедрой горстью, потом по одной, подбирая просыпанное с рукавицы.
На крыльце было холодно. Антонина собралась увести его в дом, но на ветку села синица. Перелетела на крышу кормушки, повертела головой.
Мальчик вцепился в край Антонининой безрукавки.
— Пти… птица.
— Угу, — ответила она шепотом.
Синица спрыгнула к семечкам.
Антонина взяла холодную руку внука и сунула к себе в карман. Он не отнял. Стоял, чуть наклонившись вперед, а она придерживала его за запястье, пока птица выбирала семечко.
В субботу чемодан лежал раскрытым на диване. Лида укладывала одежду, а Нико вытаскивал из бокового кармана носки и складывал туда деревянную рюмку.
— Это бабушкино, — сказала Лида.
— Пусть берет.
— Мам, у тебя же она для пельменей.
— У меня стакан есть.
Антонина ушла на кухню, не дожидаясь, чем дочь ответит. В комнате зашуршал пакет. Потом застегнулась молния.
К этому звуку она за год так и не подготовилась.
Можно было попросить, чтобы звонили по воскресеньям. Ненадолго, минут на десять. Все люди находят десять минут.
На столе лежала недоделанная птица.
Антонина взяла мелкую шкурку. Сгладила спинку, округлила клюв. Попробовала пальцем, не колется ли хвост. Ей хотелось сделать на крыльях перышки, но она побоялась испортить: тонкую резьбу давно не делала.
Жестяную баночку пришлось сначала освободить. Обрезки проволоки она высыпала в коробку с металлическим ломом, банку протерла. Выбрала три запасных винтика для корпуса самосвала, согнула еще один проволочный шплинт. Мелочь завернула отдельно в плотную бумагу и стянула ниткой.
Птичку положила в лоскут холста.
Лида заглянула на кухню с документами в руке.
— Это ему?
Антонина открыла банку.
— Если колесо опять разболтается, тут запасное. Марко покажешь. А это просто так.
Дочь вынула птицу. Провела большим пальцем по спинке.
— Ты и это умеешь.
— Да чего тут уметь. Хвост вон толстый.
Лида вернула птичку в холст, но не ушла.
— Мам, спасибо. Я думала, мы всю неделю так и будем… как за той чашкой.
Антонина подобрала с клеенки полоску наждачной бумаги.
— Жалко чашку.
— Я понимаю.
— Не надо было мне вилку держать.
За стеной Нико позвал мать. Лида ответила и еще немного постояла возле стола.
— Такси на семь?
— Да. Ты ложись пораньше. Я разбужу.
Антонина закрыла банку, положила ее в карман пальто. Про воскресные звонки не сказала.
Ночью она проснулась оттого, что в комнате скрипнула кровать. Полежала, прислушиваясь. Нико что-то пробормотал во сне; Лида тихо ответила.
Антонина не встала. Поправила одеяло у плеча и повернулась лицом к открытой двери.
На станции мальчик был сонный и сердитый. Лида придерживала его рюкзак, пока он пытался вытащить из-под ремешка самосвал. Машину закрепили снаружи: в рюкзак она не вошла.
— Потом, — сказала дочь.
Нико дернул ремешок еще раз.
Антонина взяла у Лиды чемодан. На перроне было сыро, от рельсов тянуло холодом. Она боялась, что не успеет отдать подарок без суеты, и все щупала сквозь пальто круглую крышку.
Когда объявили поезд, Лида проверила документы. Антонина опустилась перед внуком на одно колено.
— Держи. Это тебе.
Мальчик взял баночку, попробовал открыть.
Она помогла ему поддеть крышку. Нико отогнул холст.
— Птица.
Антонина кивнула.
Он вытащил фигурку, поставил ей на ладонь. Птица теперь стояла ровно.
— В дорогу бери, — сказала она, закрывая банку. — В карман положим.
Нико придержал отворот куртки, пока она опускала туда подарок.
Подошел поезд. Лида шагнула к вагону, Антонина подхватила чемодан за боковую ручку и помогла поднять на ступеньку. Потом обернулась к мальчику.
Он стоял совсем рядом.
Антонина наклонилась поправить ему воротник, и Нико вдруг обхватил ее за шею. Прижался щекой, прохладной от ветра. Она придержала его под спиной.
— Чао, Тонина.
Он сказал это ей в воротник.
Она прижала его чуть крепче и разжала руки первой.
Лида обняла мать, удерживая сына за ладонь.
— Напишу из аэропорта.
— Документы не убирай далеко.
— Хорошо, мам.
Они поднялись в вагон. Нико еще раз оглянулся с верхней ступеньки. Одной рукой держался за мать, другой прижимал карман.
Антонина оставалась на перроне, пока мимо не прошел последний вагон.
Домой она вернулась автобусом. В прихожей стояли маленькие тапочки, которые не взяли с собой. Антонина сняла пальто и села рядом с ними на тумбочку, прежде чем идти на кухню.
Там пахло вчерашним тестом и деревом. На столе остался светлый след от наждачной бумаги.
Она открыла ящик, достала букварь. Провела ладонью по обложке и убрала на верхнюю полку шкафа.
За окном на кормушку сели две синицы. Одна удержалась на краю, который Нико так долго шлифовал. Антонина пододвинула к окну стул и села.

