← Все рассказы

Жизненный рассказ

Ирина предупредила сестру, что закроет дачу на выходные

Ирина внутри участка, Лена с дорожной сумкой снаружи закрытой калитки.

Редакционная пометка: рассказ и его герои вымышлены.

Ирина вынула из шкафа дачную сумку и положила в неё перчатки. Один палец протёрся ещё прошлым летом. Надо было купить новые, но она всё равно убрала старые в боковой карман, где они лежали каждый сезон.

Следом пошли чистые полотенца. Она достала всю стопку, прижала подбородком и только возле сумки остановилась. Зачем столько? Себе хватит одного.

Телефон на кухне коротко звякнул.

«Мы в пятницу, как обычно. До воскресенья. С нами ещё Оля с мужем».

Лена написала это так, словно между прошлой осенью и нынешней весной ничего не было. Как будто Ирина не говорила, убирая на зиму шланг, что больше так не хочет. И потом, уже дома, тоже говорила. Сестра тогда ответила: «Ну, зимой отдохнёшь».

Зима прошла. Ирина ещё не успела в этом году ни разу сесть на дачную веранду, а уже перебирала в уме дела: привести в порядок грядки, потом не запускать прополку, следить за поливом. Подготовить дом после зимы. К пятнице освободить стол, достать постельное, проверить, есть ли в доме чай. На воскресенье ничего не назначать — после отъезда всё равно придётся задержаться.

Она знала этот порядок наизусть. В прошлом году бывало: только разогнётся над грядкой, вытащит из земли последнее упрямое корневище — с дороги уже зовут. Ирина снимала перчатки, шла открывать въезд, помогала заносить пакеты. За едой все говорили, как у них здесь хорошо. Она тоже соглашалась. Хорошо было. Просто к тому времени, когда можно было наконец сесть, ей хотелось не разговаривать, а вытянуть ноги.

Лена приезжала отдохнуть. Это она говорила прямо. В пятницу вечером — сумки на веранду, переодеться, посидеть; в субботу можно никуда не спешить, в воскресенье уехать, пока не слишком поздно. На грядках сестра не работала. Ирина полола и поливала сама, а Лена из шезлонга звала её бросить всё и присоединиться.

Иногда Ирина бросала. Но потом выходила к огороду, когда остальные ещё спали или уже собирались домой.

Она положила полотенца на стул и набрала сестру.

— Лен, давай всё-таки продавать дачу.

На том конце что-то зашуршало.

— Опять? Мы даже сезон не открыли.

— Вот поэтому сейчас и говорю. Пока я опять не начала.

— Ир, ты зимой другое говорила.

— Что другое?

— Что устала. Я думала, ты отдохнёшь.

Ирина села возле разложенных полотенец. Сестра не врала: она действительно говорила, что устала. Только для Лены это, видно, значило, что надо немного подождать.

— Я не хочу ещё одно такое лето. Я приезжаю туда и сразу смотрю, что надо сделать. Полоть, поливать, потом вас встречать. У меня тоже дача вроде бы для отдыха.

— А кто тебя заставляет всё время работать?

Ирина взяла край полотенца и разгладила его большим пальцем.

— Ты сейчас серьёзно спрашиваешь?

— Серьёзно. Не сажай столько. Оставим немного грядок, остальное не будем трогать.

— Немного — это сколько? И кто за этим немногим будет смотреть?

— Ну зачем сразу так?

— Потому что я опять слышу, что мне надо делать меньше. А не что делать будем мы.

Лена помолчала.

— Я не огородница, Ир. Ты знаешь. Я не хочу всю неделю ждать выходных, чтобы потом полоть.

— Я тоже не хочу.

Это вышло громче, чем Ирина собиралась. Она отодвинула телефон, хотя разговаривала не по громкой связи, и снова поднесла к уху.

— Давай тогда по очереди. Ты приезжаешь не только посидеть. Берёшь на себя уход в свои дни, я в свои. И до твоих гостей я ничего не готовлю.

— Что значит «в свои дни»? Ты мне сейчас график выдашь?

— Нет. Я предлагаю договориться.

— Можно же человека найти. На тяжёлое. Мы оплатим вместе.

Ирина уже чуть не ответила, что найти и встретить этого человека тоже придётся ей, но остановилась. Лена пока этого не говорила.

— Можно. Найдёшь?

— Поспрашиваю. Только не надо из-за грядок весь дом продавать.

— Не из-за грядок.

— А из-за чего? Это мамина с папой дача. Мы туда всю жизнь ездили. Ты правда хочешь, чтобы там чужие люди жили?

Ирина посмотрела на сумку у своих ног. Она не хотела чужих людей в доме. Ей неприятно было даже представить, как кто-то снимет занавеску над кухонным столом и выбросит её, не посмотрев. Мама сама подшивала её, сидя у окна, а Ирина подавала нитки. Но оставить всё как есть тоже не хотелось.

— Я хочу, чтобы моя жизнь не проходила между работой и этой дачей.

— Можно ведь просто приехать и побыть там. Без подвигов. Посидеть на крыльце. Я так и делаю.

Лена сказала это без насмешки. Оттого Ирине стало ещё досаднее.

— Знаю.

— Когда я туда приезжаю, мне кажется, что мама сейчас выйдет из кухни. Не буквально, ты понимаешь. Просто… там всё ещё наше. Я не хочу это продавать.

Ирина молчала. Она понимала. Слишком хорошо понимала, чтобы ответить привычным «память не в стенах». На даче и ей случалось повернуться на звук шагов, будто из-за угла вот-вот выйдет отец. С этой памятью нечего было спорить. Только о прополке они так и не договорились.

— Я не собираюсь без тебя ничего решать, — сказала она. — Я предлагаю. Потому что по-прежнему не могу.

— Давай хотя бы съездим сначала. Там поговорим.

— При Оле?

— При чём тут Оля? Мы отдельно поговорим. Они нормальные люди, ты сама с ними сидела.

Ирина вспомнила, как сидела. И как потом лежала в своей комнате, пока на веранде продолжали разговаривать.

В тот вечер прошлого лета она вышла в дверной проём и попросила потише. Оля сразу извинилась. Муж Лены придвинул к себе стул, чтобы не говорить через весь стол. Ирина поблагодарила их и вернулась в постель. Некоторое время было тихо. Потом разговор снова оживился, кто-то засмеялся, и Лена стала рассказывать историю, которую Ирина уже слышала за ужином. Никто не кричал. Но каждое слово было слышно сквозь стену.

В другой приезд музыка с телефона мешала ей лечь пораньше. Сестра тогда сказала: «Ты засыпай, мы ненадолго». Ирина лежала с закрытыми глазами и ждала, когда кончится это ненадолго. Вторично выходить не стала. Не хотелось снова быть той, из-за кого всем надо замолчать.

— Я не говорю, что они плохие, — сказала она теперь. — Я говорю, что хочу тишины.

— Так не готовь ничего. Мы сами всё привезём.

— Дело не только в еде.

Она поднялась, унесла лишние полотенца в шкаф и вернулась на кухню.

— Лен, я в эти выходные хочу быть одна. С пятницы до воскресенья. Совсем одна.

— А нам куда деваться? Мы тоже собрались.

— Останьтесь дома. Съездите куда-нибудь ещё. Один раз.

— Почему мы должны? Это и моя дача.

Ирина знала, что так и будет сказано. Всё равно внутри резко сжалось.

— Тогда давай другие выходные тебе, эти мне.

— Нет, подожди. Ты не предлагаешь. Ты уже решила, что эти тебе. Я тебе написала, что мы едем. Может, мне тоже именно сейчас хочется туда?

С кухни Лены донёсся мужской голос, сестра ответила кому-то: «Потом». Ирина слышала, как она отошла, как прикрыла дверь.

— Я не согласна, — сказала Лена уже тише. — Хотеть побыть одной можно. Но у нас общий дом.

Ирина упёрлась ладонью в край стола. Ей вдруг очень захотелось закончить разговор: сказать «ладно», сложить остальные полотенца и больше не объяснять. В пятницу она опять откроет ворота. Лена обнимет её, спросит, чего такая невесёлая. И всё пойдёт знакомым порядком — не потому, что они договорились, а потому, что Ирина перестала спорить.

— Я закрою калитку и въездные ворота изнутри, — сказала она. — На эти выходные. И не буду открывать. Я заранее тебе говорю: никого не хочу видеть.

Лена не ответила сразу.

— Ты меня в родительский дом не пустишь?

— В эти выходные — нет.

— Чтобы я согласилась продавать?

— Нет. Продажу потом обсудим. Сейчас я хочу отдохнуть.

— Ира, я не соглашалась никуда не ехать. Мы приедем в пятницу.

— Я услышала.

— Тогда не делай этого.

Ирина ничего не сказала. Через несколько секунд Лена попрощалась и положила трубку.

До пятницы оставалось несколько дней. Сестра больше не писала. Ирина тоже. Временами ей казалось, что сказанные слова были слишком тяжёлыми для обычного телефонного разговора. Она брала телефон, открывала переписку, видела «как обычно» и убирала его.

В сумке так и остались одно полотенце и старые перчатки.

В пятницу Ирина приехала раньше, чем обычно приезжала на выходные. Пройдя через калитку, поставила сумку на дорожку и вернулась к въезду. Сдвинула изнутри засов, соединявший створки ворот, потом закрыла на щеколду калитку рядом. Постояла, держась за её ручку.

Снаружи кто-нибудь просто толкнул бы её и позвал. Так здесь всегда и делали, если было закрыто. А она подошла бы и открыла.

Ирина отпустила ручку и понесла сумку в дом.

Здесь ещё пахло нежилым домом. На веранде стояли сдвинутые к стене стулья. Она открыла окно, протёрла край стола, чтобы поставить кружку, и достала привезённую еду. Вытряхивать покрывала, готовить другую комнату и раскладывать полотенца не стала.

Снаружи виднелись пустые грядки. Ирина заметила, что надо поправить доску у дорожки, и уже повернулась к двери. Потом вернулась к столу. Доска могла подождать.

Она принесла с собой книгу. Открыла, прочитала несколько страниц, но всё время прислушивалась к дороге. Это раздражало: она приехала раньше, закрылась, села — и всё равно ждала чужого приезда.

Когда у ворот остановилась машина, Ирина узнала звук раньше, чем увидела из окна Лениного мужа за рулём. Лена вышла с переднего сиденья, подошла к створкам. Потянула одну на себя, затем пошла к калитке.

Телефон зазвонил почти сразу.

— Ира, открой.

— Сейчас подойду.

— Именно открой, пожалуйста.

Ирина положила книгу на стол. Пока шла по дорожке, видела Лену между планками калитки. У сестры на плече висела та самая большая сумка, которую она всегда брала на дачу. Остальные сидели в машине. На заднем сиденье Оля повернулась к мужу и что-то сказала; слов Ирина не разобрала.

— Я же предупредила, — сказала она, остановившись внутри участка.

— А я сказала, что не согласна.

Лена ещё раз нажала на ручку. Щеколда стукнула с внутренней стороны.

— Открой. Мы приехали.

— Не открою. До конца этих выходных я здесь одна.

Сказать это по телефону оказалось легче. Теперь Ирина видела, как сестра смотрит мимо неё, на дом. На открытое окно веранды, на стулья у стены. Не на что-то отнятое навсегда — на обычный дом, до которого осталось пройти знакомую дорожку.

— Ты ведь сама там сидишь, — сказала Лена.

— Да.

— И я хочу.

Ирина опустила взгляд. У калитки лежала сухая веточка; она отодвинула её носком ботинка с дорожки. Потом рассердилась на себя за это движение. Лена стояла снаружи, а она зачем-то убирала веточку.

— Я не хочу снова весь вечер слушать разговоры, — сказала Ирина. — Потом утром вставать, когда все ходят. Мне надо побыть одной.

— Хорошо. Не весь вечер. Ребята уедут.

Ирина подняла голову.

Лена сняла сумку с плеча и поставила рядом с собой.

— Я одна останусь. С ними поговорю, они поедут обратно. Ни Оли, ни музыки. Я сама себе постелю, сама поем. Тебе вообще ничего не надо для меня делать. Пусти хотя бы меня.

В машине опустилось переднее стекло. Ленин муж посмотрел в их сторону, но не вмешался. Ирина не могла понять, слышал ли он разговор целиком.

Теперь оставалось только отодвинуть щеколду. Не ворота — одну калитку. Лена пройдёт, поднимет свою сумку и пойдёт в дом. Никакой компании на веранде не будет. Сестра только что сказала, что справится сама.

Ирина представила их в соседних комнатах. Представила, как выйдет за водой и встретит Лену на кухне, как придётся снова говорить о продаже или делать вид, что говорить не о чем. Ей хотелось не запираться у себя и не просить больше ни о чём. Хотелось хотя бы эти дни прожить без человека, на которого она сейчас так злилась.

— Нет, Лен.

— Даже меня?

— Даже тебя. Я сказала — хочу одна.

Лена убрала руку с калитки.

— Я тебя не прошу меня кормить. Ты это слышишь?

— Слышу.

— Тогда почему я стою здесь?

У Ирины было много ответов про прошлое лето. Про воду, которую она носила, про сорняки, которые не ждали удобной субботы, про воскресную уборку. Но ни один из этих ответов не менял того, что Лена сейчас просила только войти.

— Потому что я сегодня не открою, — сказала Ирина.

Сестра долго смотрела на неё. Потом наклонилась за сумкой, но та зацепилась ремнём за ручку калитки. Ирина машинально протянула руку с внутренней стороны, помочь, и замерла. Лена сама освободила ремень.

— Я не гость, Ира.

— Знаю.

Больше Лена ничего не сказала. Пошла к машине, открыла дверь и поставила сумку к ногам. Оля высунулась было с заднего сиденья, но Лена коротко произнесла:

— Поехали домой. Не будем здесь стоять.

Муж спросил что-то тихо. Лена кивнула. Он поднял стекло и завёл машину.

Ирина осталась у калитки, пока они отъезжали. Никто не выходил выяснять отношения, никто не просил её объясниться перед всеми. Машина развернулась на свободном месте у дороги и поехала в сторону города.

Она могла бы окликнуть сестру. Ещё успевала.

Ирина вернулась в дом.

На столе лежала раскрытая книга, рядом стояла кружка. Она взяла кружку, но пить не стала. Подошла к окну и посмотрела туда, где только что была машина. После разговора у калитки она почему-то ждала ещё одного звонка.

Вечером пришло сообщение: «Доехали. Все по домам».

Ирина ответила: «Хорошо». Сразу увидела, как это выглядит, и дописала: «Что доехали».

Ответа не было.

Она поела, вымыла свою тарелку и легла. Никто не сидел за стеной. Не надо было угадывать, надолго ли ещё разговор, собираться с духом, чтобы выйти и попросить потише. Можно было выключить свет тогда, когда хочется.

Она выключила. Некоторое время смотрела в темноту. Перед глазами всё ещё была сумка, зацепившаяся за калитку.

Утром Ирина проснулась от машины на дороге и сразу прислушалась. Не к ним — проехала дальше. Она полежала ещё, не проверяя время, потом перевернулась на другой бок.

В обычную дачную субботу она бы уже думала, сколько воды поставить на чай, кто проснулся, а кто ещё спит, можно ли занять кухню или сейчас всем понадобится завтрак. Теперь вставать было незачем. Она не вспомнила, когда в последний раз лежала здесь просто потому, что не хотела подниматься.

Когда всё же встала, завтрак приготовила только себе. Вынесла кружку на веранду, уселась боком на стуле и положила ноги на соседний. Поначалу сидела неловко, будто так нельзя, потом устроилась удобнее.

Чай был горячий. Она пила маленькими глотками и смотрела на участок, не составляя списка работ. Несколько раз взгляд останавливался на том, что следовало бы поправить. Ирина отводила его. Не сейчас.

Потом принесла книгу. На этот раз читалось. Она даже не сразу заметила, что перестала прислушиваться к дороге.

Ирина одна читает книгу на дачной веранде рядом с чашкой чая.

Ближе к обеду, идя через комнату, Ирина увидела за стеклом шкафа старую фотографию. Она стояла там давно, не специально на виду, за сахарницей, которой почти не пользовались. На фотографии они с Леной сидели на ступеньках, отец был рядом, а мама попала в самый край кадра: рука, плечо и часть лица. Снимали торопливо, кого-то попросили, и переснимать не стали.

Ирина переставила сахарницу. Теперь маму было видно.

Лена однажды сказала, что это её любимый снимок. Ирина тогда удивилась: у них были гораздо лучше, где все смотрели в камеру. А Лена ответила: «Здесь мама на нас смотрит».

Ирина отошла от шкафа. Позвать сестру, показать, что теперь фотографию ничто не загораживает, было бы так просто, если бы та сидела на веранде. Она уже почти услышала свой голос: «Лен, иди сюда».

Но сестры не было. Она сама не пустила её сюда на эти выходные.

Ирина вернулась к книге. Прочла абзац и поняла, что ничего не запомнила. Тогда закрыла её и просто посидела, не пытаясь ни оправдаться перед собой, ни заставить себя жалеть о полученном покое.

Отдыхать ей было хорошо. Это никуда не исчезло.

В воскресенье она не стала с утра собираться. Обычно в этот день начиналось движение: кто едет раньше, что забрать из холодильника, куда убрать оставшееся. Теперь Ирина доела привезённое, помыла кружку и повесила своё полотенце просушиться. Перчатки так и пролежали в сумке.

Лена не звонила. Ирина тоже не звонила ей. Набирала было «Я не хотела тебя обидеть», но стёрла: она знала, что сестра обидится. Ещё в тот момент, когда закрывала калитку, знала.

К вечеру Ирина собрала вещи. Перед отъездом отодвинула засов на въездных воротах, потом сняла щеколду с калитки. С внутренней стороны больше ничего не удерживало их закрытыми. Она простояла немного на дорожке с сумкой в руке и вышла.

В понедельник Лена позвонила сама.

— Ты уже дома?

— Да. Вчера вернулась.

— Я хочу сразу сказать: дачу я всё равно продавать не хочу.

Ирина сидела за кухонным столом. Сумку после поездки она ещё не разобрала.

— Я поняла.

— И приезжать хочу. Не выпрашивать каждый раз.

— Я не сказала, что теперь всегда будет закрыто.

— А я не знала, что и один раз может быть.

Ирина провела ладонью по столу, смахнула крошки в горсть. Высыпала в пустое блюдце.

— Я предупреждала.

— Да. А я возражала. Ты ведь помнишь?

— Помню.

— Я готова разговаривать. Про гостей. Про то, что ты не хочешь готовить. Можно и в разные выходные ездить. Только договариваться, а не так: ты внутри, я снаружи.

Ирина слушала молча. Ей хотелось ухватиться за «готова разговаривать», немедленно назначить день, записать, что именно теперь будет иначе. Но это было бы слишком похоже на то, как она снова берётся всё устроить.

— А уход? — спросила она.

— Ир, я не стану обещать тебе всё лето работать на грядках. Я не смогу так, как ты хочешь.

— Я хочу не остаться с этим одна.

— Я слышу. Давай обсудим, что оставить, кого нанять. Но в пятницу я уже сказала, что ничего для меня делать не надо. Ты могла просто впустить меня одну.

— Могла.

После этого слова стало тихо. Ирина не знала, ждёт ли сестра извинения. Сама она тоже не знала, что сможет сказать так, чтобы не забрать обратно всё: и свою усталость, и предложение продажи, и эти выходные, которые ей были нужны.

— Я всё ещё считаю, что лучше продать, — произнесла она наконец. — Не назло тебе. Я не хочу возвращаться к тому, как было.

— А я не хочу продавать. Там не только работа.

— Для меня тоже не только.

Лена вздохнула. Этот вздох Ирина слышала с детства — сестра так вздыхала, когда разговор ей надоедал, а уйти от него не получалось.

— Ладно. Сегодня мы всё равно ничего не решим.

— Сегодня нет.

Они попрощались. Не поссорились ещё раз, но легче от этого разговора не стало.

Ирина достала из сумки полотенце, отнесла к стирке. Потом вынула перчатки. Палец всё так же был протёрт. Она положила их возле сумки, а не обратно в карман.

На следующие выходные они пока не договорились.

← Вернуться к рассказам