— Если будет она, я не приду, — сказала Римма.
Тамара прижала телефон к уху. На кухонном столе лежал листок с покупками: курица, капуста, сливки. Она только что спросила, делать ли пирог закрытым, как Римма любит, или открытым — тот в прошлый раз тоже получился хорошо.
— Рим, я вас к двум зову. В субботу. Как всегда.
— Я помню, когда у тебя день рождения.
Римма помолчала, и Тамара уже собралась вернуться к пирогу.
— Но с Зоей сидеть не буду. Ты уж реши: либо она, либо я.
Тридцать лет они дружили. Познакомились в проектном институте, когда у каждой были маленькие дети и вечно что-нибудь кончалось раньше зарплаты. Теперь Тамара могла купить к столу всё, что написала на листке. Не получалось только собрать за ним двух подруг.
— Вы же ко мне придёте, — сказала она. — Не квартиру обсуждать.
— Тебе легко. У тебя дочь в своей живёт.
Тамара отодвинула листок.
Весной Римма нашла для дочери однокомнатную квартиру. Небольшую, со старой ванной и трубами, которые давно пора было менять, зато денег хватало почти без займа. Хозяева переезжали и торопились с продажей. Римма съездила на просмотр с Зоей, а вечером позвонила Тамаре уже совсем другим голосом: нет, брать не станет, Зоя говорит — сгнивший стояк, потом со всеми соседями расплачиваться, дешёвое хорошим не бывает.
Через неделю квартиру купили другие.
Поначалу Римма ещё искала. Присылала Тамаре фотографии кухонь, спрашивала, далеко ли от такого-то дома до остановки. К осени варианты, на которые хватало её денег, стали попадаться всё реже. Дочь осталась на съёмной.
— Сорок тысяч каждый месяц чужим людям отдаёт, — сказала Римма теперь. — А могла бы уже у себя жить. Зоя хоть раз спросила, как мы теперь?
— Ты ей сама сказала не звонить.
— А что мне было слушать? «Решение ты принимала». Она меня два часа отговаривала, а решение, оказывается, я принимала.
Эту фразу Тамара слышала не впервые. Раньше после неё можно было спросить про дочь, про работу, про больное колено, и разговор понемногу уходил в сторону. Сегодня Римма не дала ей такой возможности.
— Мне не нужно, чтобы ты нас мирила. Только не сажай меня рядом с ней.
— Я и не собиралась мирить. У меня день рождения, Рим.
— Вот поэтому заранее и говорю. Чтобы в твой день ничего не испортить. Ладно, мне пора.
Тамара ещё подержала телефон у уха, хотя разговор уже закончился.
На листке после сливок оставалось свободное место. Она написала «хлеб», посмотрела и зачеркнула: хлеб был в морозилке.
Минут через пятнадцать она позвонила Зое.
Та ответила не сразу. В трубке звякнула посуда.
— Тома, привет. Что к субботе купить?
От простого вопроса Тамаре стало легче.
— Ничего не надо. Ты приходи к двум. Только я с Риммой сейчас говорила…
Зоя перестала греметь посудой.
— И что?
— Она говорит, если ты будешь, она не придёт. Зой, может, не обращать внимания? Придёте, поедим. Не обязательно вам разговаривать друг с другом.
— Значит, она условия ставит, а я должна сделать вид, что не слышала?
— Я прошу тебя ко мне прийти.
— Я к тебе и собиралась. Пока ты мне это не сказала.
Тамара пожалела, что начала со слов Риммы. Но скрыть их, а в субботу встретить Зою с виноватым лицом было бы ещё хуже.
— Ты ведь знаешь, как она переживает из-за этой квартиры.
— Знаю. Только я ей что плохого сделала? Сказала, что трубы гнилые. Она меня для чего с собой брала — молча рядом постоять? Я бы промолчала, потом тоже виновата была бы.
— Я не говорю, что ты виновата.
— А она говорит. Ещё и зависть приплела. Чему мне завидовать, Тома?
Тамара смотрела на тёмное кухонное окно. Она не была в той квартире. Не знала, сколько стоил бы ремонт и правда ли покупателям повезло. Знала только, что Римма больше не присылает объявления, а Зоя, услышав её имя, сразу начинает говорить громче.
— Давай хоть в субботу не будем про это, — попросила Тамара.
— Так я и не хочу. Сидеть и ждать, когда она опять начнёт, тоже не хочу. Зови кого хочешь. Но если будет она, я не приду.
— Вы одинаково говорите.
— Потому что мне тоже обидно.
Это Зоя сказала уже тихо. Тамара не нашлась, что ответить.
Они попрощались. Курицу она вынула из морозилки, поставила в миску на нижнюю полку холодильника. Потом снова открыла холодильник и переложила миску подальше, хотя она и так никому не мешала.
В пятницу Тамара решила, что зря упёрлась в один день. Римма придёт в субботу, Зоя — в воскресенье. Пирога можно испечь два, а курицу оставить на субботу. С Зоей посидят за чаем. За тридцать лет бывало всякое: смены, детские болезни, срочные отъезды. Не всегда же удавалось собраться вовремя.
Она сидела в гостиной с телефоном и уже прикидывала, какую скатерть постелет.
— Рим, приходи завтра к двум. Я подумала, можем отдельно посидеть.
— А Зоя когда?
— Её на воскресенье позову.
— Ещё не звала?
— Нет, тебе первой звоню.
— А вчера ты с ней разговаривала?
Тамара потёрла пальцем угол чехла.
— Разговаривала.
— Что она сказала?
— Римма, я не хочу передавать туда-сюда.
— Понятно. Значит, со мной пообедаешь, а с ней потом спокойно, весь вечер. Меня обсудите.
— Почему весь вечер? И почему тебя?
— Потому что ей есть что про меня сказать. Ты небось и вчера слушала.
Тамара выпрямилась.
— Тебя я тоже слушаю.
В трубке стало тихо.
— Я не в том смысле, — добавила Тамара и сразу рассердилась на себя за эту поспешность. — Я хочу вас обеих видеть. Предлагаю разные дни. Что ещё мне сделать?
— Не сердись. Просто неприятно, что ей отдельный приём. Как будто это она пострадавшая.
Тамара посмотрела на раскрытую дверцу буфета. С утра она достала оттуда салфетки, но до скатерти так и не дошла.
Можно было ещё раз объяснить: суббота — её настоящий день рождения, воскресенье ничем не лучше. Можно было заранее назначить Зое время ухода, чтобы уж точно никому не досталось лишнего часа. И потом, наверное, весь обед следить за собой, не слишком ли весело она рассказывает о завтрашнем чае.
— Я подумаю, Римма.
— Ты же сама предложила.
— Да. Но сейчас я больше не могу об этом. Потом напишу.
Она положила телефон на диван и закрыла буфет. Скатерть пока могла полежать на месте.

В субботу сын позвонил из Новосибирска, когда Тамара ещё завтракала. Спросил, сколько матери исполнилось, и, не дожидаясь ответа, объявил, что больше сорока пяти он ей не даст.
— Пятьдесят восемь, — сказала Тамара. — Не торгуйся.
Он засмеялся. Потом стал серьёзным, придвинулся к камере и сказал, что очень её любит. Тамара попросила его получше застёгивать куртку, которую видела на фотографии. Сын покорно показал большой палец.
Дочь из Казани звонила следом. У неё на столе стояла чашка, точь-в-точь как та, что Тамара подарила ей летом. Дочь развернула телефон, показала, где поставила привезённый от матери цветок, и спросила, не пора ли его пересадить.
— Весной, — сказала Тамара. — Пусть пока стоит.
— Девочки придут сегодня?
— Я позвала.
— Тогда не держу тебя. Вечером ещё наберу, расскажешь, как посидели.
Они послали друг другу поцелуи. Тамара ещё немного смотрела на экран после звонка. В комнате остались её тапочки возле кресла, раскрытая сумка с продуктами и тишина, к которой она за пять лет после смерти мужа так и не привыкла окончательно.
Римма в первый год заходила по вечерам без звонка — спрашивала с порога, есть ли картошка, ставила чайник. Зоя ездила с Тамарой выбирать памятник, потом весь обратный путь говорила о какой-то нелепой проверке на работе. Тамара тогда была благодарна именно за это: можно было слушать, не отвечая и не объясняя, что она чувствует.
Взять и не позвать одну из них сейчас она не могла.
В одиннадцать Тамара открыла переписку с Риммой и написала:
«Девочки, я люблю вас обеих и нашей дружбой дорожу. День рождения у меня сегодня. К двум накрою стол на троих. Делить дни, прятать кого-то или выбирать между вами я не буду. Дверь открыта для каждой».
Она перечитала. На словах «выбирать между вами» задержалась: Римма обидится. Зоя, может быть, тоже. Палец уже потянулся стереть эту строку, но Тамара нажала на отправку. Скопировала сообщение и отправила Зое.
Потом выключила звук вместе с вибрацией, положила телефон экраном вниз на комод и ушла на кухню.
Проверить ответы хотелось ещё до того, как она успела вымыть руки. Вдруг кто-то уже согласился? Или обе написали, что не придут, и можно не возиться с курицей.
Тамара достала разделочную доску.
К без десяти два всё было готово. Курица стояла в выключенной духовке под фольгой, пирог — на столе, прикрытый чистым полотенцем. Из сервиза с васильками она достала три чашки. Остальные остались за стеклом: сервиз был на шесть персон, они когда-то купили его Тамаре в складчину с институтской премии. Теперь на одной ручке появилась тонкая трещинка. Эту чашку Тамара взяла себе.
В два часа она включила чайник.
За окном кто-то долго пытался завести машину. На площадке хлопнула соседская дверь, загудел лифт. Тамара вытерла сухие руки о фартук и постояла в прихожей, прислушиваясь.
В четверть третьего она вернулась к столу.
Можно было позвонить. Римма иногда задерживалась у цветочного, Зоя могла не заметить сообщения. Только начинать всё заново — спрашивать, уговаривать, обещать, что другая, наверное, не придёт, — Тамара не хотела.
Она налила себе чай. Во рту было сухо, и первый глоток дался с трудом. Захотелось плакать, но она знала: если начнёт сейчас, потом от любого звонка голос будет дрожать.
Тамара отрезала уголок пирога. Капуста в этот раз получилась мягкая, не мокрая. Римма такую любила.
Звонок раздался в двадцать пять минут третьего.
Тамара встала слишком быстро и задела коленом стол. Чай плеснулся на блюдце, но она не стала вытирать.
На пороге стояла Римма в осеннем пальто, с букетом белых хризантем. Кончики носа и ушей у неё покраснели от холода.
— С днём рождения, Томочка.
Она протянула цветы и обняла Тамару одной рукой. От пальто пахло улицей.
— Спасибо. Заходи скорее.
Римма сняла обувь, заглянула в комнату.
— Ты всё-таки на троих поставила? Ждёшь её?
— Я поставила как всегда. Ты пришла — я тебе очень рада. Раздевайся.
Тамара взяла пальто, повесила на крючок и пошла за вазой. Римма осталась в прихожей застёгивать сумку. Когда Тамара вернулась, подруга уже доставала из пакета свёрток.
— Тут тебе полотенца. Ты говорила, старые жёсткие стали.
Тамара потрогала мягкий край под прозрачной упаковкой.
— Помнишь ведь.
— Ну а что не помнить.
Они сели. Тамара принесла курицу, положила Римме кусок, себе взяла поменьше. Спросила про дочь. Римма ответила, что у той на работе сменился начальник, и стала рассказывать, как он теперь требует приходить за пятнадцать минут до начала дня.
Обычно Тамара переспросила бы что-нибудь, возмутилась вместе с ней. Сейчас она ловила себя на том, что слушает не только Римму, но и лестничную площадку. Подруга тоже дважды останавливалась посреди фразы, когда за стеной шумел лифт.
Без десяти три позвонили снова.
— Я открою, — сказала Тамара, хотя Римма не вставала.
На площадке была Зоя. Расстёгнутое пальто, шарф с одним длинным концом, круглая коробка в руках. Тамара узнала её сразу: зефир в шоколаде, тот самый, который она сама себе почти никогда не покупала.
— Зоя… Заходи.
Подруга посмотрела мимо неё, на вешалку. Риммино пальто висело ближе остальных, с ярким клетчатым шарфом в рукаве.
Зоя не переступила порог.
— С днём рождения, Тома. Здоровья тебе. И спокойствия.
Она подала коробку. Тамара приняла её обеими руками и отступила, освобождая проход.
— Спасибо. Проходи, чай горячий.
В комнате было тихо.
— Нет, — сказала Зоя. — За стол я не пойду. Делать вид, что ничего не было, не могу. Но не поздравить тебя тоже не могла.
Она поправила на Тамаре загнувшийся край воротника. Так делала и раньше, не спрашивая. Тамара на секунду прижала коробку к себе.
— Места хватит, Зой.
— Не сегодня. Потом увидимся. Спокойно посидим.
Тамара хотела сказать, что они ведь могли бы прямо сейчас спокойно посидеть. Что Римма уже пришла и ничего не случилось. Но Римма сидела за столом без Зои, а Зоя стояла здесь, не снимая пальто. Уговаривать её словами «ничего не случилось» было нечестно.
— Спасибо, что пришла, — сказала Тамара.
Зоя обняла её осторожно, чтобы не помять коробку, и пошла к лестнице.
Тамара постояла в открытых дверях. На повороте Зоя подняла руку, не оборачиваясь. Потом послышался стук двери нижнего этажа.
В комнате Римма сидела, опустив глаза. Щёки у неё были красные. Она разглаживала лежащую на коленях салфетку.
— Могла бы и зайти, — сказала она. — Не съела бы я её.
Тамара поставила коробку на стол. С первого раза крышка не поддалась: сбоку держала прозрачная наклейка. Она сходила на кухню за маленьким ножом, поддела наклейку и открыла коробку.
— Я чайник ещё раз включу.
Пока грелась вода, Тамара убрала блюдо с курицей в кухню. Пирог под полотенцем был ещё тёплый. Она отрезала Римме большой кусок, подвинула тарелку и положила одну зефирину на её чайное блюдце.
Римма посмотрела на зефир, потом взяла вилку и попробовала пирог. Пожевала, кивнула Тамаре.
Тамара налила ей чай. Третья чашка с васильками осталась пустой у свободного края стола.

